Когда моей дочери ко дню рождения подарили попугая, я приняла это без особой радости, так как птицы у нас в доме никогда не жили, уход им требовался особый, да и в руки лишний раз не возьмешь – не кошка. Поэтому предпочтение отдавалось аквариумным рыбкам и смешным неприхотливым хомячкам. А тут – попугай.
     «Нет, - сказала я, - не надо: он будет галдеть целый день, и ночью никому не даст спать, а у нас дедушка и бабушка, им нужен покой. Все. Никакого попугая!»
     Возможно, какое-то смутное предчувствие шевельнулось во мне уже тогда… Но дочка стала просить; к тому же, оказалось, что обратно его не возьмут, у них, мол, много своих попугаев, и девать птицу совершенно некуда. Так что эти добрые люди были очень рады его пристроить, а потому отдали нам вместе с клеткой и целлофановым мешком корма в придачу. Возразить мне было нечего. Попугай оказался просто неотвратим.
     И вот в новенькой клетке его внесли в комнату. Такой птицы я еще не видела. Попугай сидел на перекладине так важно, будто восседал на троне. Породы он был волнистой, но не из тех мелких и горластых попугайчиков, мало чем отличающихся от воробьев, а намного крупнее. К тому же, на голове у него имелся белый хохолок, чуть приподнятый в виде короны. Небесно-голубая грудка у подбородка переходила в узор из черных и белых пятнышек, лежавший на плечах крыльями бабочки и напоминавший кружевной воротник. В этот воротник попугай время от времени прятал свой небольшой клюв. Аккуратно сложенные на спине синие, с белыми прожилками, крылья и длинный бирюзовый, постоянно подрагивавший хвост завершали его подчеркнуто изысканный костюм. За жердочку он держался крупными крепкими лапками, но сидел очень прямо. Нечто царственное присутствовало во всем его облике. Умные черные глазки смотрели, будто изумляясь: «Это меня вы могли не хотеть?»
     Я улыбнулась, до того он был симпатичен. «Каков красавец! Ни дать, ни взять – король». Имя пришло на ум моментально, и я предложила назвать его Шарло, имея в виду Карла IX. Зная о некоей внутренней связи имен и событий, я все же проявила эту неосторожность, к которой меня подталкивало в попугае буквально все. Назвать его иначе было бы оскорбительно. Всевозможные кеши, чики-чирики были просто птицами с базара, которые и вели себя соответственно. Даже совершенно обычное в адрес попугая слово «попка» было тут неуместно. Никому не приходило в голову просюсюкать ему что-либо недостойное. Дочь, правда, пыталась по-детски дать ему имя Гоша, но я про себя все равно звала его Шарло. Так у него и было два имени. Одно явное, как у монаха в миру, другое – скрытое, тайное. Настоящее.
     Все мои былые опасения улетучились: оказалось, он очень воспитан. Аристократизмом дышало все, каждый поворот головы (лишних движений он не делал никогда), даже в зеркальце поглядывал по необходимости, совсем не так, как это делают его многочисленные собратья, глупо выглядывая в своем отражении неожиданного соперника. Если к нему приближались слишком, как он считал, близко, Шарло лишь чуть отодвигался, указывая на незримую дистанцию, отделявшую его от всех остальных. Обыкновенно был очень спокоен, никакой суеты, скорее наоборот – некая холодность, даже отстраненность сквозила в его манерах. Голову держал прямо, иногда чуть наклонив в сторону, как бы желая сказать: «У вас ко мне что-то срочное?»
     Большую часть времени проводил Шарло молча, созерцая нечто в себе, погруженный в какие-то свои серьезные думы. Голос его мы слышали редко, разве что по утрам, причем не с первыми петухами, а тогда, когда просыпались все. Проговорив короткое приветствие, он замолкал почти на целый день, иногда бросая резкие отрывистые фразы в адрес беспардонных голубей, заглядывавших в окно.
     Днем клетку забирали из кухни, где он проводил ночь, в комнату, поближе к окну, и он мог поглядывать на небо и прислушиваться к щебету птиц. Однажды воробей, сдуру залетевший в окно и не представлявший, на чью территорию покусился, был тут же изгнан, а Шарло только переступил по жердочке туда-сюда. Возмущался он искренне, а потому убедительно. Хохолок на голове приподнимался, и всем было ясно, что перейдены всякие границы допустимого. Однако был отходчив; не проходило и минуты, как он принимал свой обычный безмятежный вид.
     Птицы не особенно беспокоили его, он слишком хорошо понимал разницу между собой и ими. И похоже, даже пребывание в клетке его совсем не смущало. Или, может, так только казалось… Во всяком случае, свою несвободу и одиночество он переносил с естественной стойкостью мудреца. В конце концов, можно ведь было и считать, что решетка расположена с другой стороны, и это не он, а мир находится в заточении. Некая умудренность проглядывала в том, как он проживал свой, казалось бы, незатейливый день. Время от времени он спускался вниз перекусить, напиться и, набрав полный зоб конопляных зернышек, сидел долго, не спеша щелкая ими, извлекая вкусные ядрышки.
     После захода солнца он начинал дремать, взбирался на деревянную качельку и, устроившись поудобнее, засыпал, медленно раскачиваясь.
     Так проходили дни. Иногда его выпускали полетать по комнате, но доставляло ли это ему радость – сказать трудно. Похоже, что по натуре он все же был созерцателем. А для подобного вида деятельности предпочтительнее жизнь малоподвижная, как того требует концентрация мысли. Не думаю, что эти полеты что-нибудь для него значили, но дочка боялась, что он засидится в клетке, и регулярно выпускала размяться. Сейчас мне кажется, что это для него как раз было лишним, как постепенно не нужно становится старикам все то, что занимало их в молодости, а потому к нашим усилиям Шарло оставался вполне равнодушен. Так бывают равнодушны ко всему внешнему люди, живущие больше и, порой гораздо интенсивнее, жизнью внутренней. От птицы в нем было мало, разве что оперенье. В руки себя брать разрешал, но требовал должного уважения, и ненадолго, терпеливо ожидая освобождения. Когда же с этим задерживали, начинал кусать пальцы, не вынося фамильярности.
     То, что с ним случилось, оказалось для нас полной неожиданностью. Стояла жара, и из-за духоты дверь из кухни на балкон не закрывалась, две ночи были прохладными, а клетку не подумали убрать в комнату. Возможно, тогда он и простудился. Заболел внезапно, как-то сразу поскучнел, взъерошился, потерял аппетит. Целый день дрожал, встряхивался, кутаясь в перышки и зарывая в них свой клюв. Раньше он никогда так не делал, даже вечерами, укладываясь, не прятал голову под крыло, а спал, опустившись, чуть поджав под себя лапки. Теперь же его бил озноб. Был ли это на самом деле простудный жар или что-то еще – не знаю… Ведь заболеть можно и от чьего-то злого взгляда, от чужой недоброй мысли. Может, тем самым уберег он кого-то из нашей семьи, приняв на себя черную стрелу недоброжелательства.
     Мучился долго. Было поразительно, как он держался, как гордо переносил страдания. Потом, когда уже не мог сидеть на своем любимом месте, так как ноги не держали его, сидел на полу клетки. Молча. Ни звука, ни стона. Но глаза! Глаза слезились, он часто-часто моргал. В глазах стояла боль. Вечером того дня всем было тягостно. Я знала, что он вряд ли переживет эту ночь. Надежды почти не было.
     Утром, придя на кухню, я увидела, что Шарло все так же сидел на полу клетки, прикрыв глаза и как будто спал. Перышки, прежде стоявшие дыбом, опустились и пригладились. Спокойствие и умиротворение (других слов не подобрать) отражались на его лике. Едва подумав «А вдруг ему лучше?», я поняла, отчего он так недвижим.
     Он – не дышал. Не повалился набок, не скрючился в агонии, раскрыв в жуткой гримасе клюв и разбросав крылья. Просто застыл. Может, он и умер во сне, если ему вообще в эту ночь удалось заснуть… Только сквозь небольшую щель в клюве, которым он еще вчера так аккуратно пощелкивал, проступило немного белой пены.
     Мне приходилось видеть мертвых животных, и это всегда было отталкивающее зрелище. Здесь же, потрясающе, было некое, не побоюсь этого слова, величие. Как достойно, не склонив головы, умерла эта птица… Такая ясная, светлая, возвышенная смерть. Не всякий человек способен встретить свой последний час подобным образом. И ведь правда, держался Шарло всегда с непередаваемым достоинством. Такой посадки я прежде не видела никогда. Даже теперь, когда мы с осторожностью, большей, чем когда-либо, вынули его из клетки, это не было просто мертвое тельце: сейчас, может, еще больше, чем прежде, он вызывал к себе уважение. Будто что-то сгустилось в нем: та энергия, которая высвободилась при выходе его души и, остановив для него время, произвела какое-то действо и с телом, преобразив его. Теперь это был другой Шарло, совсем свободный, свободный от глупых оков клетки и от многого другого, но уже и гораздо более сильный, чем раньше. Он сидел очень твердо, возможно, в последнем усилии и вдохе приподняв грудь вверх, строгий, со взглядом, устремленным теперь уже внутрь себя.
     Роскошный королевский воротник был расправлен и сверкал бусинками разноцветных перышек. Он задерживал на себе взгляд и вызывал трепет восхищения. Держа голову так же высоко и гордо, как и прежде, Шарло стал похож, вместе с тем, на застывшего сфинкса. Да, да! Он всегда знал о том, кем был рожден, он носил в себе эту свою большую правду, и его врожденное благородство не смогла принизить даже смерть. Скорее наоборот, смерть только усилила тайну, которую он унес с собой туда, где все только начинается.
     Он был королем и умер, как подобает королю, спокойно глядя в ожидавшую его Вечность. Я всматривалась в эту вдохновенную обновленную фигурку. Какой художник или скульптор мог бы так остановить мгновение, чтобы в нем запечатлеть только-только выпорхнувшую жизнь?
     В этом было Великое непознаваемое, заставляющее остановиться и задуматься о тех серьезных вещах, мимо которых люди обычно торопятся пробежать побыстрее. Если и раньше Шарло без труда привлекал к себе внимание, то теперь – приковывал его, так он был величественно великолепен. То был триумф духа, и я неожиданно поняла, как выглядела мистическая птица Феникс, сжигавшая себя и возрождавшаяся из пепла – она была передо мной. Глядя на почти живого, но уже нового Шарло, было бы нелепо и странно утверждать, что у нас жила просто птица. А ведь в его взгляде всегда стоял вопрос: «Неужели вы и вправду так считаете?»
     Мне было грустно, и я подумала: не навлекла ли я рок на это существо, назвав его именем несчастного короля? Но его явление у нас было необъяснимо и таинственно – впрочем, как и его смерть…
     На то была Божья Воля.
     Хотя, кто знает, может, его так и звали на самом деле?
     Я вышла на балкон. Надо мной молча сияло пронзительно голубое, как грудка Шарло, небо.
     День 31 мая обещал быть жарким.
    
     * * *
     Наследный принц, король Франции из династии Валуа, Шарль IX, скончался в своем дворце в Венсенне 30 мая 1574 года.